Топология сознания

Так вот, я утверждаю, что, если мы говорим о сознании, возможна (а может быть и необходима) иная аксиоматика. Сохранение старой аксиомы приведет к тому, что любая теория сознания будет просто системой обобщений эмпирического опыта. Вы спросите, а чем это плохо? Ведь, по мнению многих, теория и есть обобщение эмпирического опыта для выявления общего, для выявления законов, лежащих в основе этого эмпирического опыта. Мой заход другой – я хочу выяснить, что делает возможным именно ТАКОЙ эмпирический опыт. То есть, если снова обратиться к классическому примеру астрономии, я хочу понять, почему для наблюдателя с Земли Солнце вращается вокруг Земли, хотя на самом деле все обстоит иначе. Я фактически сейчас говорю о том. что на самом деле существует два типа теорий. Есть теории рефлексивные и есть теории эмпирические. Первые потому и называются рефлексивными, что вырабатывают внутри себя аппарат рефлексивных процедур, то есть в каждом шаге рефлексируют над ОСНОВАНИЯМИ эмпирического опыта. То есть постоянно «держат вопрос» о том, почему опыт такой и никакой другой (почему для наблюдателя с земли движется именно Солнце). Что же касается теорий не-рефлексивных, или, если называть вещи своими именами, позитивистских, то строятся они в полном соответствии с научными критериями и идеалами рациональности 18 века. Есть реальность, данная эмпирически, в субъективном опыте, есть законы, которым она подчиняется. Выявление этих законов возможно путем эксперимента и обобщения полученных данных. Больше того, рефлексивные теории

           Как видно, рефлексивные теории существенно отличаются от позитивистских, которые строятся на обобщении эмпирического опыта с целью выявления законов той реальности, которая в нем дана. С самого начала своего существования, психология была и остается наукой позитивистской. А вот физика, например, давно уже стала наукой рефлексивной, и в этом смысле для психологии может служить прекрасным примером для подражания. Я даже не говорю о квантовой теории. Для начала можно просто ограничиться анализом того, что стало основой физики Ньютона. Я хочу сказать, что то, что проделала физика, подвергнув рефлексивному анализу эмпирический опыт, и доказав, что на основе эмпирических данностей теорию построить НЕЛЬЗЯ, может оказаться ценным и для нас, психологов. Более того, современная философия физики с ее предолением понятий, казавшихся НЕЗЫБЛЕМЫМИ и самоочевидыми и соответствующими опыту, представляется мне просто очень поучительной.

А.А. Никогда нельзя быть окончательно уверенным в том, что ты понял другого правильно, то есть в соответствии с его действительными идейными и эмоциональными посылами. Тем не менее, пренебрегая мерами интеллектуальной предосторожности, готов полностью согласиться с Вами в части рассуждений об эмпирической очевидности и необходимости построения теоретического знания на контринтуитивных основаниях. Естественно, теоретические описания и объяснения реальности, в том числе, конечно, психической реальности, включают в себя допущения о существовании явлений, находящихся «по ту сторону непосредственного опыта», то есть  за пределами чувственно доступной эмпирии. Еще в первой книге «Человек как смысловая модель мира» я указывал на необходимость различения кажимости явления и его истинной природы. Последняя, собственно, и подлежит теоретической реконструкции.  Я говорил о том, что утверждение, типа: «сознание отражает действительный мир» - не более чем, констатация профанического знания. Приватный язык, провоцирует нас понимать природу явления сознания как само явление сознания, то есть как конечные эффекты осознания. Сказать, что психика со своим аппаратом сознания отражает мир, еще не значит, указать на то, как это происходит, и почему мы переживаем с субъективной очевидностью  происходящее вне нас. Поясню на Вашем же примере. Визуальное знание о том, что Солнце движется вокруг Земли, то есть, профаническое знание на уровне зрительного восприятия движения Солнца относительно наблюдателя, который находится в определенной точке Земного шара, - это знание о явлении, которое требует еще объяснения. Само явление для нас чувственно доступно. Но оно является  понимабельным, в силу того, что мы обладаем другим  знанием, а именно, знанием о том, что Земля вращается вокруг Солнца, и только поэтому для нас объясним тот факт, что видим мы, все-таки, движение Солнца, а не движение Земли. Так вот, мы знаем, что сознание отражает мир, но не знаем истинную природу этого явления. Иными словами, мы не обладаем пока тем знанием, которое давало бы возможность понять, почему мы знаем, что сознание отражает мир. Психологи не могут разобраться с самим понятием «осознание». Что значит – осознать? Ведь это не тривиальный вопрос. Сам эффект осознания является заключительным моментом неосознаваемой деятельности сознания. Но, как и что мы осознаем? Осознаем ли мы сам физический объект, на котором мы концентрируем внимание? Или при этом осознается что-то другое, хотя мы и переживаем факт присутствия, например, дерева, в перцептивном поле? А если осознается объект, он что, является содержанием сознания? Чем же оперирует сознание, если становиться возможным эффект осознания? Не деревом же… Словом, я хочу сказать, что, теории с необходимостью строятся в отношении к основаниям эмпирического опыта. В истории психологии  почти всегда так было, за исключением, пожалуй, ортодоксального бихевиоризма. Хотя и бихевиористы были вынуждены вводить эмпирически не фиксируемые «промежуточные переменные», чтобы спасти свою стимульно-реактивную парадигму. Ни «творческий синтез», ни «психические обертоны», ни механизм вытеснения, а также  ни архетип Тени,  установки, «чувственная ткань сознания» или «стремление к превосходству» не даны в осознании, но являются в авторских теоретических построениях теми конструктами,  которые используются для объяснения осознаваемого, будь то, ошибочное действие, безрассудный поступок или любовная страсть. Только допуская существование непредставимого и невозможного с точки зрения опытного наблюдения, можно выстроить эвристичную, с сильным объяснительным потенциалом теорию. И рефлексивная теория, если уж пользоваться Вашей терминологией, также открывает нам план понимания эмпирических феноменов. В противном случае, зачем она нужна?

В сравнении с физикой, по уровню развития психология сейчас находиться на стадии Ньютоновской механики. Мы не понимаем пока психомеханики сознания, что уж говорить о ментальной термодинамики… Пока мы не выстроим логику работы сознания мы не двинемся в понимании природы психического.

Мы несколько отошли от исходной темы обсуждения. Мы говорили о том, где же это неуловимое психическое? Возвращаясь к началу, хотел бы тогда иначе сформулировать вопрос: «Если мы каким –то образом (мне даже не мыслиться каким) поймем где локализован психический аппарат, если мы как-то ответим на этот вопрос, что нам это даст?» А может это неправильный вопрос и невозможно пространственно определить то, что существует только во времени?

Н.В. Попробую, с Вашего позволения, внести ряд уточнений. Вы говорите: «Если мы каким –то образом (мне даже не мыслиться каким) поймем где локализован психический аппарат, если мы как-то ответим на этот вопрос, что нам это даст?» А может это неправильный вопрос и невозможно пространственно определить то, что существует только во времени?

        Я не думаю, что это неправильный вопрос. Моя позиция состоит в том, что мне интересно узнать КАК ПОЯВЛЯЕТСЯ ощущение внешненго и внутреннего, почему происходит так, что возникает субъективное ощущение объетивного существования внутреннего и внешнего как отдельных (лучше сказать, отделенных) друг от друга пространств. Дело вень не в тривиальных логических выкрутасах типа «Сознание (субъективное) существует в мире, значит оно тоже объективно» или «Я могу переживать предмет и это переживание, поскольку оно существует, является объективным, таким-же объективным как и предмет».

Дело ведь вовсе не в том, чтобы локализовать психический аппарат (я тоже, как и Вы, пока не мыслю, как это возможно, и, кроме того, вообще считаю это занятие бессмысленным), а в том, что эта проблема, то есть проблема внешнего и внутреннего является фундаментальной для психологии в том смысле, что мы в нее фактически постоянно «упираемся». Ни для физики. Ни для астрономии она не принципиальна. Но как только мы начинаем ответственно размышлять о сознании, то мы сразу-же оказываемся перед лицом нескольких фундаментальных трудностей. Сейчас я хотел бы эти трудности обозначить, и может быть после этого, моя позиция, и моя попытка выработать некий подход к проблеме сознания, покажется более понятной. В чем первая фундаментальная трудность, когда мы говорим о сознании? Трудность в том, что сознание мы познаем сознанием-же. Или (ужасно упрощая), мы пытаемся понять структуру и функции некоего устройства используя для этого такое же устройство.  Если мы подойдем к проблеме исторически, то увидим, что для преодоления этой трудности возможны три выхода (отавляя без внимание разного рода эклектические конгломераты профанного знания). Во-первых, можно принять какие-то основополагающие допущения (например, что сознание верно отражает реальность, даже когда оно отражает сознание-же). Принять со свеми вытекающими последствиями, разумеется (включая и пресловутый вопрос о характере отражения и тд). Путь второй - обратиться к теоретическим моделям (даже к пространственным моделям), выводящим теоретические построения в плоскость мыслимых, или хотя бы представимых, содержаний. И третий путь - это использовать метафоры, насыщенные смыслом аллегории (что для науки не противопоказано, и об этом позже я еще скажу).  Первым путем всегда шла и идет классическая психология, будучи, как я уже сказал наукой по преимуществу эмпирической, то есть (за редким исключением) строящей себя по образу естественных наук, базирующихся на эмпирических наблюдениях и тд. Второй путь (а это то же самое, что в цитируемом куске А. Эйнштейн связывал с понятием «идеализированного эксперимента»)  характерен для философски ориентированных психологов (Мерло-Понти «Феноменология восприятия», например). Типичные примеры использования третьей возможности – Мамардашвили и Пятигорский, Кассирер, Гуссерль и Сартр (в работе о воображении).

          Я не сторонник, как Вы уже поняли, первого пути. Хотя бы потому, что, когда мы говорим о сознании, мы имеем и вторую принципиальную трудность. Сформулирую ее так: сознание – это не то, что есть, а то, что становится. То есть само «наличие» сознания есть акт выхода из наличного, акт само-творения (если хотите творения того, что ПОТОМ субъективно воспринимается как относящееся к внешнему или внутреннему). Для Л. Выготского, ксати сказать, это вообще было аксиомой – он вообще принципиально отказывался от изучения уже сформированных, сложившихся психических функций, справедливо полагая, что их объективное исследование невозможно (но об этом как-нибудь в другой раз). Знаменитый объективирующий (или генетический, формирующий) эксперимент, выдвинутый Выготским и развитый его учениками был и остается попыткой преодоления, в некотором смысле, традиционного эмпиризма классической (то есть современной ему, да и нам) психологии.

             С этим же связана и третья трудность. Если кратко, то состоит она в том, что сознание не есть психика. Сознание не равно психике. Об этом писал и Выготский (это, кстати, осталось не понятым). А ведь он достаточно жестко разделил высшие психические, культурные, функции (сознание), и низшие, элементарные, природные. У них разная структура, разная природа и разное происхождение. Соответственно, и разные законы функционирования. И только потом, гораздо позже (и на других основаниях) к этому же пришел Мамардашвили. Так вот, если «держать» все эти три трудности (а когда я говорил о рефлексии над основаниями, я именно их и имел в виду), то для адекватной теории сознания наиблее плодотворным является путь создания принципиально новых (не исходящих из простого эмпирического опыта) теоретических моделей. Но для начала можно (и нужно) обратиться к анализу основополагающей метафоры о внутреннем и внешнем. Но об этом (и о том, почему это не более, чем метафора, продолжу в следующий раз).

      А.А.   Я тоже был бы не против узнать, как возникают переживания реальности вещей вне нас и переживания наших скрытых сознательных феноменов. Но здесь опять всплывает эта же проблема локализации, топологическая проблема. Вопрос «Как появляются субъективные переживания, в том числе, сознанием объективированные во вне?» неразрывно связан с проблемой локализации, месторасположения. К тому же, сознательная активность, очевидно, имеет энергетическое питание, она чем поддерживается… Как возможно только силой моего желания представить что либо или достичь, казавшихся ранее фантастичными высот в спорте, науке, ремесле или художественном творчестве? Не знаю, а все, что знаю по этому поводу, так это только то, что это возможно. В чем то, может быть, повторяясь, попробую лаконично обозначить принципиальные пункты моей позиции в отношении проблемы сознания. Итак,

        1.     Сознание существует как часть того действительного мира, где всё законосообразно, то есть произвольно.

2.     Сознание должно рассматриваться    в континууме физической реальности. Иначе говоря, как феномен объективно существующего и не нами произведенного, в отличие от культуры, мира.

3.     Сознание не тождественно становлению, развитию сознания. Развитие (изменение, в широком смысле слова) характерно для любых живых , то есть способных к изменению, структур. Это не означает, что нет законов развития психики. Таковые, очевидно, существуют, так как человек изменяется – и это факт.

4.     Продукты работы сознания становятся «культурными машинами» апостериори.

5.     Первым шагом в создании теории сознания нового образца является разработка психомеханической модели функционирования сознания. Нужно сначала объяснить внутреннюю работу механизмов сознания, понять устройство аппарата сознания как если бы этот аппарат не зависел от мозга и культурных влияний. Понять в идеализированном, если угодно, виде. И то, что инструментом познания сознания как идеализированного явления, то есть сознания идеального субъекта служит сознание эмпирического субъекта, не может рассматриваться в качестве непреодолимого препятствия для исследования. В том, что это создает трудность, как вы говорите, фундаментальную трудность, то это, конечно, верно. Но кто сказал, что самая сложная теоретическая аномалия должна легко устраняться? 

6.     Думаю, нам рано вводить представление о психической энергии, источниках энергетического обеспечения работы сознания, если мы не понимаем психическую механику сознания, его устройство.

7.     Что понимать под сознанием? Это главный вопрос, после прояснения, которого можно вести тематический спор. Сознание для Вундта, для Выготского и для Аллахвердова это все- таки разные, наверное, феномены.

8.     С трудом себе представляю теорию сознания, построенную на метафорах. Нужно искать новый язык, другую терминологию, искать новые концепты – с этим, можно, пожалуй, согласиться, но метафорам, думаю, следует отвести вспомогательную роль.

   Н.В.       Метафоры, конечно, не так точны с точки зрения формально-дискриптивной, но порой бывают глубоки с точки зрения плотности смыслов, упакованных в них.  Во-вторых, в метафоре содержится возможность (как и в любой формуле) ее преобразования, соотнесения с другими метафорами, то есть возможность процедуры оперирования смысловым содержанием. Они просто могут открыть такие возможности, если, разумеется, не понимать слово «метафора» в банальном смысле. И они совершенно не противопоказаны научному дискурсу, а, наоборот, позволяют сам научный дискурс увидеть в ином измерении. Что я имею в виду, когда говорю о метафорах? Некоторые физики готовы говорить об основных представлениях физики как о метафорах. Так, скажем, Р. Джоунс (Jones, 1983) полагает, что метафорами можно считать такие основополагающие представления физики, как пространство, время, материя и число. В его тексте это звучит так: «Научные концепции о пространстве, времени, материи и числе должны быть рассмотрены как метафоры, выражающие человеческую потребность и способность создавать смыслы и ценности» (Jones, (1983). Physics as Metaphor. New York: New American Library, P. 11). Но ведь для нас, психологов, проблема заключается еще и в том, что мы вынуждены прибегать к подобного рода метафорам, хотя бы потому, что анализ культурных символов и смыслов (которыми как раз и оперирует сознание, и из которых оно, как Вы правильно считаете, «состоит») может сказать нам гораздо больше об «устройстве» и работе сознания, чем анализ мозговых структур. Так вот, я считаю, что позиция «внешнее-внутреннее», которая имплицитно содержится в любом теоретическом психологическом построении, есть не более, чем метафора. А потому, даже лучше сказать «и хотя-бы потому», может быть соотнесена с другими метафорами, из которых следует совсем иная аксиоматика. Знаете, есть некоторое число «сумашедших», и в культуре и в науке, которые просто упорно ставили под сомнение существование этой дихотомии: «внешнее – внутренее». Христос в одном из апокрифических Евангелий говорит: «увидите внешнее как внутреннее и внутреннее как внешнее». У Гете в «Фаусте» находим «нет ничего у нас внутри, все, что внутри, то все у нас снаружи». Замечу, не БЫЛО СНАРУЖИ, а стало внутри (интериоризация), и не наоброт, было внутри, а стало снаружи (экстериоризация), а все, что внутри, то все – снаружи. Теперь научные  метафоры (и даже уже и не метафоры):

Гегель в «Науке Логики» включил в  область мышления многие внешние предметы, созданные человеком (об этом хорошо у Э. Ильенкова и нет необходимости этот тезис разворачивать) И опять Гегель: "Душа есть нечто всепроникающее, а не что-то, существующее только в отдельном индивидууме" (Гегель, 1977. Энциклопедия философских наук. В 3х т. Т. 3, , с. 155). А разве сознание – это не то же самое, в смысле, что оно не капсулировано в индивиде? Обратимся и к психологии. Помните, у Рубинштейна есть мысль о том, что сердце человека, которое соткано из отношений с другими людьми? Метафора? Пусть так, но она как-раз из тех метафор, которые позволяют увидеть нечто, что остается «закрытым» для эмпирических построений любого рода и любой степени сложности. Выготский писал, что мысль переходит в действие, а действие в мысль, а Запорожец – о том, что даже зрительный образ («первичное внутренее, если хотите) невозможен без организованного движения во внешнем плане. Более того, Д. Винникот прямо говорит о том, что изначально у ребенка вообще нет никакого «внутреннего мира» в том смысле, что внутреннее и внешнее изначально едины. И как тут не вспомнить Д. Эльконина с его идеей об «изнаальном Пра-Мы», из которого постепенно возникает «Я». Я вовсе не хочу, что называется, прикрываться цитатами из великих (да еще и с мясом вырванных из контекста, на манер Пр. Выбегалло из книги Стругацких), но еще одну просто не могу обойти. Я имею в виду понимание сознания и реальности с точки зрения экологичекой теории психологии. Вот цитата из Г. Сколимовского: «Сознание...воспринимая реальность или любой ее аспект, всегда перерабатывает их, причем сознание активно трансформирует реальность. ...»переработка реальности» и «трансормация реальности»...фундаментально неадекватны, так как предполагают, что существует «где-то там» автономная реальность, к которой сознание применяется и которую оно обрабатывает. Такая картина фундаментально неверна. Не существует реальности как таковой, которую сознание посещает и которую обрабатывает. Реальность всегда дается совместно с сознанием, которое осмысляет ее, причем акт осмысления является одновременно и актом трансформации. У нас не существует никакого представления о том, что такое реальность – как таковая, потому что всегда, когда мы думаем о ней, когда мы созерцаем ее (любым образом), реальность неизменно предстает перед нами трансформированной нашими когнитивными способностями (Skolimowsky, (1983).  Model of Reality as Mind. In van der Merve (Ed.) Old and new questions in physics, cosmology, philosophy and theoretical biology/ New York, Plenum, P. 779-780). Конечно, формулировка эта впервые появилась у Декарта. И добавить к этому, пожалуй, можно только то, что никакой разницы между реальностью макро и реальностью микро миров (в физике субатомных частиц – проблема наблюдателя, который самим фактом наблюдения изменяет процесс). И ничего удивительного в этом нет. В работах Аршака Миракяна именно и ДОКАЗАН создающий характер восприятия. Завершу еще одной метафорой. В.П. Зинченко писал о том, что это бесконечное человеческое задание – «держание» внутренней и внешней реальности отдельными, и в то же время взаимосвязанными и взаимодействующими».

           Теперь попробую связать все сказанное в единый узел. Важно то, что «внешнее» и «внутреннее» не есть строгие научные факты в банальном смысле слова, но метафоры, метафорически они и осмысливаются. И вообще, не может быть столько сумасшедших (и таких), которые подвергают сомнению простое существование внешнего и внутреннего как эмпирический факт, на котором ТОЛЬКО и можно строить теорию сознания. Теперь, думаю, могу сформулировать свой вывод. То, что субъективно воспринимается как «внешнее» и «внутреннее», объективное и субъективное, отражаемое и отражение - не дано изначально. Так называемое внутреннее и так называемое внешнее рождаются из одного корня. И поэтому никакой переход извне вовнутрь и обратно невозможен, ибо это одно и тоже пространство. Если хотите – это новая метафора, которая «тянет» за собой принципиально новую аксиоматику для теории сознания, которая может быть на ней построена. Только дело в том, что у этой метафоры есть одно преимущество – аксиоматика, которая из нее следует, не остается слепой к тем фундаментальным гносеологическим трудностям, которые всегда есть, когда мы говорим о сознании (об этих двух фундаментальных трудностях я уже говорил). Более того, эта новая аксиоматика некоторым образом снимает эти фундаментальные трудности. И, наконец, она, эта аксиоматика, совершенно неэмпирична, но объясняет эмпирический опыт точно так же, как теория Коперника объяснила, почему эмпирически кажется, что Солнце вращается вокруг Земли, использовав при этом совершенно неэмпирические допущения.

  А.А.          Я думаю, что начал Вас понимать, хотя многое из того, что Вы говорите, мне представляется не вполне логически обоснованным. Я не знаю, какие нужны метафоры, чтобы пролить свет на величайшую тайну: как, то, что я с очевидностью отношу к своему внутреннему миру – мысль, желание или образ воплощаются через телесный носитель во внешнем, вполне осязаемом действии? И как через это действие организуется внешнее пространство, наполняясь, в том числе и культурными феноменами? Потом, я думаю, что продумывать до конца подобные вопросы не совсем безопасно. Хотя и очень хочется.